На фоне кремлевских пейзажей и, как всегда, в добродушной манере глава Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП) Александр Шохин в интервью «Ведомостям» рассказывает, как вырабатывались самые сложные фискальные решения. Например, как возникла идея windfall tax и как удалось развернуть ее в конструктивное русло, когда есть смысл повышать налог на прибыль и зачем крупному бизнесу вставать на защиту малого.
Также глава делового объединения поделился, что несколько лет назад РСПП предложил Минфину выпустить облигации на восстановление воссоединенных территорий, а отдельную поддержку государству крупные бизнесмены готовы оказывать в частном порядке. Во время встречи с президентом России Владимиром Путиным в конце 2025 г. один из членов бюро РСПП предложил внести «посильный вклад» в бюджет из личных средств.
В то же время бизнес ожидает, что эта сознательность, а в некоторых случаях благородство будут вознаграждены. «Нам не хотелось бы, чтобы вместо уже традиционной цели – создания условий для роста деловой активности – во главу угла поставили ужесточение фискальных условий ради решения проблем дефицита», – отметил глава РСПП. По его словам, «можно найти решение, если не спускать разнарядку, а сесть за стол и договариваться с пониманием, что бюджет испытывает сложности».
– Эксперты говорят, что мы стоим на пороге рецессии. Недавно президент даже проводил совещание и поручил выработать меры стимулирования экономической активности. А как бы вы охарактеризовали ситуацию в экономике? Это рецессия, мягкая посадка или, может быть, у вас найдется какая-то своя фигура речи?
– Ведя диалог с правительством и Центральным банком, мы предупреждали о том, что важно не пропустить точку перегиба, когда плановое охлаждение экономики может стать неуправляемым и придется уже не охлаждать, а разогревать ее. Мы начали этот разговор, когда ставку подняли до 21%. В октябре 2024-го ее повысили, весь ноябрь ЦБ намекал, что в декабре совет директоров может поднять до 23% или даже до 25%. Тогда на встрече у президента мы поднимали вопрос о недопустимости ее дальнейшего роста и попросили паузу – минимум на несколько месяцев, чтобы оценить последствия уже принятых решений, а не бороться с инфляцией регулярным повышением ключевой ставки.
В декабре ставку не повысили, более того, пауза была выдержана. Потом было восьмикратное снижение маленькими шажками по 50 базисных пунктов. Естественно, 14,5% лучше, чем 21%, тут даже спора нет: расходы компаний на обслуживание долгов снизились на треть. Но этого недостаточно, чтобы использовать заемные средства как источник инвестиций. Кредиты привлекаются на пополнение оборотного капитала, вплоть до выплат зарплат.
Сейчас компаниям не до инвестиций. Инвестиции стоят на холде у многих компаний, прежде всего у малых и средних. Крупные пытаются завершить текущие проекты, потому что их консервация обходится дороже, но все, что можно заморозить до лучших времен, замораживается.
Я в свое время выводил «детскую формулу» – «ставка – это инфляция, умноженная на два», и, когда инфляция упала ниже 6%, мы говорили, что шесть умножить на два – это 12, но никак не 16. ЦБ, комментируя наши примитивные расчеты, отвечал, что жесткой формулы нет, потому что проблема не только в статистике инфляции, но и в инфляционных ожиданиях, которые выше, чем сама инфляция. При этом многие эксперты указывают, что сам ЦБ высокой ставкой эти ожидания и подогревает. Получается замкнутый круг: можно любой уровень ключевой ставки обосновать инфляционными ожиданиями, которые в разы выше наблюдаемой инфляции. Но тогда и таргет теряет значение как реальный ориентир: надо уже учиться измерять инфляционные ожидания, работая с психологическими установками населения, измерять не только потребительскую корзину по ИПЦ. Неопределенность макроэкономической ситуации и фискальной политики тоже не способствует долгосрочному планированию.
– Какой будет динамика экономики в этом году, по вашим оценкам?
– Недавно я говорил: около нуля, по итогам января – февраля. Но экономика быстро отреагировала на указания президента (Улыбается.): в марте уже плюс (по оценке Минэкономразвития, ВВП в марте вырос на 1,8%. – «Ведомости»). Правда, по промышленности до прогнозной величины не дотягиваем. Меры по дополнительному стимулированию, которые велено разработать, могут включать и корректировку жестких конструкций типа обеления – посмотрим. Для этого должна быть предсказуемость. А вот с ней как раз проблема.
– Что может помочь стимулировать инвестактивность бизнеса при высокой ставке?
– Даже при высокой ставке нужны преференциальные режимы. Понятно, что правительство тратит много денег на субсидирование льготных кредитов. Классический пример – ипотека. Но и в промышленности есть инструменты: фабрика проектного финансирования реализует дедушкину оговорку, которая подразумевает неизменность ставки, Фонд развития промышленности (ФРП) дает ставки от 1 до 5% и продолжает работать, хотя понятно, что это не бог весть какие масштабы.
Есть и таксономия технологического суверенитета и устойчивого развития, которые дают послабления банкам по нормативам. Правда, там эффект не больше процентного пункта. В отличие от ФРП или фабрики, где есть дедушкина оговорка, это не настолько эффективный инструмент.
Мы предлагаем не просто снижать ставку, а предоставлять связанные кредиты на реализацию конкретных проектов технологического суверенитета по льготным условиям.
Также мы лоббируем (не только РСПП, но и другие бизнес-объединения) настройку федерального инвестиционного налогового вычета. Минэкономразвития выступило, не без нашего участия, с инициативой: обнулять федеральную часть налога на прибыль, увеличить долю инвестиций под ФИНВ с 3 до 12%, распространить на НИОКР, расширить перечень отраслей (подключить логистику и транспорт), добавить инвестиции в нематериальные активы. Но сейчас, похоже, не лучшее время для всех этих предложений. Сейчас важно поднять ФИНВ хотя бы с 3 до 9% и посмотреть, как это работает. В 2025 г. из 150 млрд руб. предусмотренных выпадающих доходов выбрано только 26 млрд. Уже внесены поправки о возможности перебрасывать вычет в рамках группы компаний, по нашим оценкам, это раза в три увеличит использование инструмента. А если дополнить это хотя бы одним из наших предложений – глядишь, и все 150 млрд выберем. Даже в условиях охлаждения важно этот инструмент предоставить, потому что он может частично компенсировать макроэкономическую неопределенность и другие проблемы, мешающие инвестициям.
– Какие именно это проблемы?
– Те же неплатежи. Более 40% компаний в наших опросах указывают их как одну из ключевых для инвесторов проблем. На площадке координационного совета РСПП и «Опоры России» мы несколько раз рассматривали эту тему, предлагали системные решения: электронное актирование, ужесточение требований к закупочным политикам госкомпаний через советы директоров. Некоторые компании выкидывают факторинг из работы с поставщиками или используют механизмы, позволяющие вместо семи дней гонять документы на оплату, что называется, по кругу.
Правительство создало штаб по борьбе с неплатежами во главе с министром экономического развития, и там обсуждается и персональная ответственность руководителей госкомпаний, вводится анализ закупочных политик. Но мы понимаем, что часть неплатежей связана с тем, что ставки были высокими и лучше чуть-чуть подержать деньги на депозитах, чтобы в том числе решить другие проблемы.
Малый и средний бизнес не всегда готов показать пальцем на конкретного неплательщика. Системно говорят «да, у нас неплатежи». Но сказать «мы знаем, что они держат деньги на депозите» – во-первых, это может быть догадкой, во-вторых, даже если оправданной, можно потом проиграть тендеры по формальным основаниям. (Улыбается.)
– А из бюджета госкомпаниям помощи ждать не приходится.
– Бюджет в дефиците – фактически уже в прошлом году был секвестр, хотя надо отдать должное Минфину, он креативен в терминах: «консолидация», «оптимизация», «сбалансированность», теперь «приоритизация». Как правило, Минфин старается не использовать слово «секвестр». Сейчас говорят «мы на 10% срезаем расходы, но если вдруг жизнь наладится – например, война на Ближнем Востоке затянется и цены будут высоко стоять, – то дофинансируем». Надежда в этом смысле всегда есть, но нам не хотелось бы, чтобы вместо уже традиционной цели – создания условий для роста деловой активности – во главу угла поставили ужесточение фискальных условий ради решения проблем дефицита. Хотя акцент на этом направлении делается, план по обелению экономики как раз на это направлен. Главный критерий его реализации – рост налоговых поступлений.
– План обеления имеет гриф ДСП. Он обсуждался с бизнесом?
– План как документ – нет. Но концепция обсуждалась. С одной стороны, добросовестный бизнес страдает от конкурентов в тени и поэтому их выведение оттуда мы приветствуем. С другой стороны, есть опасения, что вместо вывода из тени мы получим усиление давления на бизнес, который уже платит все налоги.
Надо помнить историю. С начала нулевых, когда ввели плоскую ставку и снизили налог на прибыль, идея была обелить экономику снижением фискального давления. Задача во многом решена: 15 млн самозанятых, контрольно-кассовая техника, ФНС видит почти все. Теперь есть ощущение, что пора обелять экономику, не допуская использование схем оптимизации. Речь ведь идет о тех решениях, которые когда-то принимались сознательно, например «пусть платят хоть копейку вместо того, чтобы ничего не платить». Теперь следующий шаг – «а почему бы не платить, как все?».
Классический пример – снижение порогов по уплате НДС. Год назад мы вместе с «Опорой России» и ТПП жестко выступили против. Первоначально предлагалось снизить его с 60 млн до 10 млн руб. – в 6 раз. Мы предупреждали, что это не только сделает дробление невыгодным, но сделает невыгодным вести бизнес вообще и многие начнут закрываться.
Впервые большая четверка бизнес-объединений разошлась: «Деловая Россия» отстаивала здесь скорее интересы среднего бизнеса, торговли, которым казалось, что дробление конкурентов создает неравные условия. Мы говорили: давайте снизим до 30 млн и посмотрим. Мы исходили из того, что нанять бухгалтера с навыками учета НДС для бизнеса с оборотом 10 млн будет стоить уже не 20 000 руб. на четверть ставки за стандартную отчетность по упрощенке. Правительство предложило компромисс: 60–20–15–10 (речь идет о планке годового дохода для уплаты НДС в млн руб. в 2025, 2026, 2027, 2028 гг. – «Ведомости»).
Сейчас мы видим, что часть бизнеса, особенно в сфере услуг, сворачивается. Оказалось, что те, кто заявлял о намерении закрыться, не блефовали. Сейчас сам Минфин инициирует послабления и фиксирует сокращение налоговых поступлений от малого бизнеса. Мы же по Марксу работаем: нам нужна не норма прибыли, а масса, налоговая база должна расширяться. Не всегда универсальная высокая ставка приводит к увеличению поступлений в бюджет. Все режимы, в том числе самозанятые, были призваны расширить налоговую базу. Сейчас главное – ее не сузить. В вопросе обеления действовать надо по всем направлениям, но где-то внимательно отслеживая реакцию бизнеса, потому что ее не всегда можно предсказать. Понятно, что бизнес никогда не радуется, когда налоги увеличиваются, но мы исходили из конкретных расчетов.
– Есть ли планы у вас и других бизнес-объединений вернуться в правительство с предложением остановить снижение порога – не идти дальше на 15 млн и 10 млн?
– Мне кажется, что снижение до 20 млн можно закрепить на трехлетку. ФНС и так все видит и может проверить аффилированность, отследить дробление цифровыми инструментами, увидеть свата, брата и т. д. Мы недавно приглашали руководителя ФНС Даниила Егорова в РСПП и обсуждали это. У налоговиков достаточно инструментов для индивидуальной работы с искусственным дроблением, и предпринимать универсальные меры не обязательно. Зафиксироваться на 20 млн и использовать цифровой инструментарий ФНС лучше, чем снижать порог дальше. Тогда добросовестный бизнес, который не попадет в зону ужесточения, выживет и будет развиваться.
– А почему вообще РСПП озаботился проблемами малого бизнеса?
– Этот вопрос нам задал и министр финансов. Я ответил анекдотом. Патриарх армянской семьи умирает и оставляет наказ: «Берегите евреев». Его близкие удивляются: «При чем тут евреи?» А он отвечает: «Евреев перебьют – за нас возьмутся». Собственно, так и вышло: взялись и за тех, и за других. У нас в регионах много МСП. Cчитается, что РСПП – это крупняк. На федеральном уровне действительно крупнейшие компании, а в регионах – средний и малый бизнес. Мы через опросы замеряем их самочувствие и заступаемся не потому, что решили выступить «за малышей», а потому, что это наши члены. В некотором смысле мы конкурируем с другими объединениями за членскую базу. Тот факт, что мы стали по ряду позиций выступать вместе с организациями МСП, свидетельствует и о нашем интересе, и о консолидации бизнеса.
Это ведь касается не только малого бизнеса. Когда одновременно подняли налог на прибыль до 25% и начали охлаждение, выяснилось, что прибыли нет. А нет прибыли – нет поступлений. Мы всегда говорили, что лучший индикатор эффективности экономической политики именно прибыль. Если вы озабочены поддержанием деловой активности, значит, прибыль есть. Прибыль есть – тогда берите налог. Помню давнюю историю. В 2009 г. во время кризиса правительство предложило поднять страховые взносы до 34%. На совещании у председателя правительства (тогда Владимира Владимировича Путина) я предложил вместо налога на труд повысить налог на прибыль. Путин удивился: «Бизнес предлагает увеличить налог на прибыль?» А я объясняю: «Прибыли нет – повышение никто не заметит, а налог на труд сразу ударит по рентабельности». Та же логика сейчас. Государство, повышая ставку с 20 до 25%, надеялось на рост прибылей, чтобы пополнить и федеральную казну, и региональную – 17% в одном месте, 8% в другом. Но для этого экономика должна расти на 3–4% в год.
– Рискнем предположить, что, говоря о том, что власти взялись за крупный бизнес тоже, вы имели в виду windfall tax. Так все-таки будет ли снова введен этот налог?
– Пока, видимо, четкого понимания у правительства нет. В противном случае они бы уже озвучили свои планы. На съезде РСПП [министр финансов] Антон Силуанов сказал, что повышения налогов не будет, а [глава ФНС] Даниил Егоров поздравил нас с этим. И в тот же день [министр экономического развития] Максим Решетников в Госдуме поднимает тему налога на сверхприбыль. Достаточно аккуратно, но вытащил из ящика, не буду говорить – Пандоры, нечто пугающее для бизнеса.
Впервые эта тема возникла в 2018 г. Представьте: конец июля, я плыву на экспедиционном судне между островом Ратманова и мысом Дежнева – граница России. Звонок от журналистов: «Что думаете о предложении Андрея Белоусова?» Тогда идея была такая – компании получили сверхприбыль от ослабления рубля и должны поделиться, потому что это никак не связано с их собственными усилиями.
Когда эта тема возникла вновь, в 2023 г., мы сразу четко сказали, что не нужно никакой неформальной договоренности – должен быть налог, внесенный в Налоговый кодекс. Принцип «подай, кто сколько может» нельзя считать справедливым, потому что один может 100 млрд руб., а другой – 10. И что, наказывать того, кто меньше внес? Если есть формула – другое дело. И мы тогда еще придумали хитрость. Кто платит до начала финансового года – получает скидку 50%, как со штрафами ГИБДД. Фактически увеличили в 2 раза стимул к ранней оплате. Оказывается, можно найти решение, если не спускать разнарядку, мягко говоря, а сесть за стол и договариваться с пониманием, что бюджет испытывает сложности.
– Есть ли основания для взимания этого налога в текущих фискальных условиях?
– На некоторых рынках действительно очень благоприятная конъюнктура была. Но первым делом надо определить, что такое сверхприбыль. Решить – включать ли дефлятор, привязанный к инфляции? Сверхприбыль какого юрлица изымать? Если в холдинге золотодобыча на пике из-за мировых цен, а черная металлургия упала вдвое – как считать? Изъять у одних и не помочь другим?
Если сверхприбыль распределяется между акционерами, а не направляется на погашение долгов и инвестиций – это одна ситуация. Но если она уходит на такие понятные цели, как погашение долгов и продолжение инвестиционных проектов, то что брать с такой компании? И вообще публичная компания обязана выплачивать дивиденды. Иначе она теряет капитализацию и возможности привлечения инвесторов – речь даже не об иностранных, а о российских.
Некоторые компании годами не платят дивидендов, вкладывая все в инвестиции. Чтобы заплатить этот налог, им придется брать кредит под 14,5% плюс маржа банка. Получается, наказываем тех, кто инвестировал, а тех, кто держал на депозитах, не трогаем. Именно поэтому Минфин пока не может положить проект на стол – тема сложная. Слава богу, не торопятся. Если изменения и будут, то в осенних поправках в рамках бюджетного процесса.
И кстати, сейчас обсуждается в правительстве, как ужесточить критерии предоставления льгот и преференций, усложнить допуск к преференциальным программам. Один из пунктов, например, – компания не должна выплачивать дивиденды.
– Как механизм windfall tax мог бы выглядеть? Может ли чрезвычайный налог стать регулярным?
– Чрезвычайный – это военный налог. И может быть, в этом был резон. Мы, кстати, несколько лет назад предлагали Минфину выпустить облигации на восстановление воссоединенных территорий. Минфин тогда сказал, что есть ОФЗ. Но можно подумать, как сделать их выгодными для бюджета и не сильно обременительными для бизнеса. Это лучше, чем «сдавать валюту», как по Булгакову.
Если будет windfall tax, вероятно, понадобятся поправки в Налоговый кодекс и закрепление полноценного механизма.
– Может ли windfall tax затронуть банки?
– Понятно, что, если начинать эту линию разрабатывать (вводить налог на сверхприбыль. – «Ведомости»), банки могут быть затронуты. И вот какова вероятность, что сейчас, в условиях, которые становятся более жесткими для бюджета, это случится? Вы знаете, вероятность того, что это случится, всегда 50–50: либо случится, либо нет.
Но тут нужно понимать, что если банки платят дополнительный налог, то уменьшаются дивиденды государства как акционера. Это же является препятствием к приватизации крупнейших банков. Казалось бы, давайте приватизируем «Сбер» и ВТБ или хотя бы уменьшим долю владения государства – вот вам доход. Но нет, извините, тогда дивидендный поток-то уменьшится. Это счетная проблема, не проблема идеологии даже. От чего бюджет получит больше – от дивидендов или от продажи доли государства?
Минфин и Центральный банк последовательно выступают за то, что прибыль банков – это ресурсы для будущего кредитования, их надо беречь. Когда начнется разогрев экономики, где взять деньги? Вот они. Честно, я бы сейчас не стал все эти сослагательные схемы обсуждать, потому что действительно это пока не горячий пирожок – еще тесто месят. Начинки еще нет вообще, даже не знают – с капустой или с яблоками она будет.
– Бизнес постоянно поднимает вопрос о том, чтобы налоговые изменения принимались в весеннюю сессию. Это дает время к ним подготовиться. Вам кажется реалистичной реализация этого предложения?
– Нам это кажется правильным многие годы. Например, «Основные направления налоговой, бюджетной и тарифной политики» надо принимать не позже мая и повысить статус документа. Сейчас «Основные направления» принимаются постановлением Думы, которое не имеет нормативной силы, вместе с бюджетом. Тогда какой в этом документе смысл? Долгие годы моя мечта – его широкое обсуждение в мае на парламентских слушаниях. Есть прогноз, есть налоговая политика, и в августе правительство кладет на стол проект бюджета. Позапрошлым летом получилось обсудить в мае принципиальные изменения налоговой системы. Тогда бизнес концептуально предложения поддержал, но цифр у нас не было. Я полностью согласен с тем, что весной надо принимать основные направления и повышать статус документа.
– После съезда РСПП СМИ сообщали, что на встрече с президентом обсуждались добровольные взносы из личных средств крупных бизнесменов. Так ли это?
– Вопрос не обсуждался как повестка. Когда дискуссия подходила к концу, один из предпринимателей встал и предложил внести посильный вклад. Президент ответил, что не может возражать против душевного порыва. При этом никакого призыва «присоединяйтесь» не было.
На съезде президент также призвал членов РСПП активно заниматься восстановлением исторических и культурных памятников. Мы уже создали комиссию и хотим сосредоточиться на проектах на стыке восстановления памятников и промышленного туризма. Примеры уже есть: ТМК в Полевском содержит дом конца XVIII в. и музей. Объединенная металлургическая компания пять лет реставрировала Шуховскую башню, сделала Шуховский парк, усадьбу купцов Баташовых, рядом построила Кванториум.
– Минприроды говорило, что договорилось с вами по вопросу платежей за негативное воздействие на окружающую среду. Чем разрешилась эта дискуссия?
– Это была одна из тем, которую мы обсуждали в декабре с президентом. С Минприроды мы активно работаем. Мы предлагали схему – в 2026 г. проиндексировать все платежи на инфляцию, разработать научную методику, а с 2027 г. корректировать на основе реальной оценки ущерба экологии. Договорились вроде об этой схеме – и вдруг 1 сентября прошлого года выходит распоряжение правительства, где устанавливаются ставки платы. На 2026 г. еще худо-бедно индексация, а дальше по экспоненте к 2030 г. некоторые платежи увеличивались в десятки, сотни раз. По одному из загрязняющих веществ – в тысячу раз. Мы забили тревогу, пожаловались президенту, что с нами не обсудили. Встречались 24 декабря, и к концу декабря, перед Новым годом, Минприроды уже исправило ошибки. Договорились создать совместную площадку и посмотреть по ключевым отраслям и компаниям, насколько цифры платежей обоснованны, можно ли оставлять траекторию увеличения или корректировать. К середине мая мы должны представить свои предложения правительству и доклад президенту, о чем мы договорились. Какие-то корректировки будут.
И есть важный процедурный момент: документ вышел как распоряжение, а не постановление, поэтому его не нужно выносить на оценку регулирующего воздействия и публичное обсуждение. Исполнять надо, а судиться нельзя, так как нет нормативного документа. Мы хотим на этом примере завершить 10-летнюю дискуссию о том, чтобы неналоговые обязательные платежи не сваливались такими подарками на бизнес, проходя мимо публичных процедур.
– А как обстоя
Комментарии (0)